[ предыдущая статья ] [ следующая статья ] [ содержание ] [ подшивка за 1998 год ] [ "Невское время" ] [ поиск ]

Невское время No 41(1683) 6 марта 1998 г.

Завен АРШАКУНИ:
Петя, Нина и трамвайчики - это мой мир Завену Петросовичу Аршакуни была уготована редчайшая судьба - его все любят! Одно только упоминание его имени радует, согревает, обеспечивая дружескую связь между людьми. За долгую творческую жизнь он, кажется, не нажил врагов даже среди коллег-живописцев, и, что удивительней всего, это не потребовало от него никаких усилий и компромиссов. Но вряд ли все это имело бы значение для широкой публики, не будь Аршакуни прекрасным художником: свободным в цвете и композиции, ярким, щедрым.

Аршакуни - известный живописец, автор книжных иллюстраций, график, театральный художник. Возможно, зрители еще помнят "Трень-брень", "Радугу зимой", "Наш цирк", "Наш Чуковский", "Кошка, которая..." в ТЮЗе, "Гаяне" в Малом театре оперы и балета.

Его произведения находятся в Русском музее и Третьяковской галерее, Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина и Государственной картинной галерее Армении, Музее доктора Петера Людвига (Кельн, Германия) и в Стеделик Музеум (Амстердам, Голландия).

Он участник многочисленных международных, всесоюзных, республиканских и групповых выставок. А последняя, двадцать вторая персональная выставка Аршакуни только-только закрылась в Центральном выставочном зале "Манеж".

- Вы человек групповой или индивидуальный?

- Наверное, все-таки индивидуальный. Мне легче, когда я один. Пока у меня не было своей мастерской, я делил предыдущую с замечательным художником и прекрасным человеком, но мучился ужасно. Не могу видеть чужих работ, они меня раздражают.

- А как же знаменитая выставка одиннадцати на Охте? Ведь, кроме вас, в ней принимали участие еще десять человек.

- К выставкам это не относится. Я с удовольствием показываю свои работы в групповых экспозициях. А ту выставку мы поначалу задумывали втроем: Егошин, Ватенин и я. Собирались за столом у меня или Егошина, говорили, обсуждали, потом уже идея обросла, присоединились другие художники, наши товарищи.

- Выставка одиннадцати открылась в 1971 году после длительных проволочек в Союзе художников. Она возникла на противостоянии художественной и выставочной практики тех лет. Что вас не устраивало?

- Неинтересная, скучная живопись. Поражало: как люди сумели так сохраниться, не знать ни о чем, будто ничего никогда в искусстве не происходило и они не в Ленинграде жили, где роскошные музеи? В 1962 в буфете Союза художников подсел ко мне один известный художник, много старше меня, со стандартным вопросом: "Кого любишь?" Говорю: "Сарьяна". - "Ну, это понятно, ты армянин и должен любить Сарьяна. А еще?" - "Петрова-Водкина". Надо было видеть, как он захлебывался от негодования: "Он любит Петрова-Водкина!" А через год Русский музей сделал выставку, В. И. Костин написал монографию, все успокоилось и с имени было снято табу.

- Почему вы вступили в Союз художников?

- У нас на глазах происходило это безобразие с Иосифом Бродским. Человека гнали из города и страны. Я знал, что в художественных комбинатах служить не буду, это работа на социальный заказ, к которой подходят с определенными мерками, считал ее вредной. Я вступал в Союз, чтобы ко мне не придиралась милиция. И действительно, было замечательно: ты можешь хоть умереть, никто тобой не заинтересуется, никому до тебя нет дела. Ты член Союза художников, имеешь штамп в паспорте, то есть официально нормальный человек.

- Ваши работы снимали с выставок?

- Много раз. Не защищало и то, что был членом правления ЛОСХа.

- Это воспринималось как нечто естественное или нет?

- По-разному. Я спокойно относился, понимал, что не в состоянии ничего изменить, буду работать, а они будут приходить и снимать.

- Каждый делал свое дело?

- Конечно. Когда Союз решил наконец поддержать выставку одиннадцати, обкомовский куратор пошла по мастерским. Я показал ей портрет театрального художника Марины Азизян. Куратор говорит: "Почему бы вам не написать какую-нибудь доярку?" - "Да потому, что, если я у нее на голове посажу корову, она обижаться будет, а Марина нет".

- Если вы не работали в художественных комбинатах, то как тогда доставали заказы?

- Я их искал. Есть-то надо было! Даже пытался два или три раза делать портреты членов политбюро. Чувствовал, что сам не научусь, но знал тех, кто их здорово делает, были художники, которые писали это спокойно и даже, если хочешь, с любовью. Я получал заказ и договаривался делить гонорар пополам. Н

ачинал сам, переносил все по клеточкам, чтобы не утруждать мастера, сдавал работу, и, пока ходил в магазин за водочкой и закусочкой, член политбюро был готов. Потрясающие были ребята! Но не будешь же всю жизнь этим пробавляться. Надо что-то искать. Пытался открытки делать. Детские книжки иллюстрировал. Театр мне очень помог в жизни.

- Вы много работали в театре?

- Сделал пять спектаклей в ТЮЗе, один в Театре Комедии и столько же в Малом оперном. Было интересно, но знал, что я не театральный художник. Подходил к театру с тех же позиций, что к холсту, но на холсте условное пространство, а в театре оно физическое. Я понял тогда, почему так много больших художников обращалось к театру. Пикассо и Дали, Матисс и Дюффи - все они хоть немножко да работали в нем.

В театре все нужно делать быстро, попробовал так, этак и пора сдавать эскизы. Это заставляет шевелиться. Над холстами я работаю спокойно и долго, млею около них. Театр затягивает, когда не приглашают, начинаешь волноваться, ревнуешь, почему взяли такого-то, а не тебя.

- Многие ваши картины написаны будто из третьего ряда, через головы зрителей, обычно детей. Это случайное или сознательное отождествление себя с ними?

- Я об этом не думал. Но когда я пытался избавиться от навыков, к которым приучила школа...

- Вы имеете в виду Академию художеств?

- Да. На пятом курсе я поймал себя на том, что глазами вижу все отлично, а на холсте выходит такое, что меня просто всего выворачивает. Я прежде любил писать композиции. Запирался ночью в комнате и писал, а подошло время диплом делать - не могу ничего без натуры, кладу мазок и не верю. Такая робость! Закабалено все. И, главное, голова. А кисть сама составляла колера.

- То есть рука будто отчуждалась?

- Она сама жила, и получалось черт знает что. А как иначе - я не знал. Один мой приятель, когда ему не нравилась чья-то работа, говорил: "У него академические уши вылезают. Они постоянно вырастают, эти уши. Надо за собой следить, подрезать их быстрей".

- А что это за уши?

- Это навыки, которые вошли в плоть и кровь за время учебы в Академии, с ними трудно бороться, но необходимо, если хочешь быть художником. Я обращался к детям, пытался вспомнить, как в их возрасте работал, ходил на выставки детского рисунка. Я не собирался подделываться под детей, но их мышление, глаз, понимание пространства в листе, свобода выражения меня устраивали. Я много от них получил.

- Отрицательные стороны жизни вас минуют или просто не получают отражения в работах?

- Я всегда вспоминаю древнерусскую икону. Тяжелейшее время, татаро-монгольское иго: где вы увидите эти переживания, гнетущую тяжесть - у них везде радость! Господь дает тебе солнце, жизнь, ну и радуйся этому. Искусство все-таки радость! Конечно это от характера зависит: одному близко писать солнечно, другому - пасмурно.

- Этот солнечный заряд присущ вам генетически?

- Думаю, это папа виноват, он этот кусочек солнышка в меня вложил.

- Вы родились в Ленинграде?

- Да, и всю жизнь провел здесь. Когда родителей не стало, дядя нашел меня в Горьковской области, куда летом 1942 года эвакуировали детдом, и взял к себе, в Ереван, полтора года я у него прожил. Потом попросил: "Отпусти в Ленинград - или убегу!" Он мне даже документы забыл дать, я без всего поехал назад. Ереванские соседи поступали в Ленинградское артиллерийское училище, они меня, четырнадцатилетнего, опекали в дороге. Ехали в телятниках, потом из Москвы в нормальном поезде, пассажирском.

- А квартира была?

- Была комната у нас с мамой на улице Достоевского, но я не знал, жив там кто-нибудь, цел ли дом, ничего же не знал.

- И вы нашли свой дом?

- Нашел, нашел. Там такая паника поднялась. Сижу в комнате, мамины сводные сестры, мои тетки на кухне обсуждают, что со мной делать, а радио было включено, и передавали, что идет набор в среднюю художественную школу. Я вышел на кухню и говорю: "Везите туда!"

- Там был интернат?

- Да, прекрасная школа и интернат.

- Сколько вам было лет, когда погибли родители?

- Девять-десять. Мама умерла от голода в больнице и похоронена на Смоленском кладбище в братских могилах, а папа ушел добровольцем на фронт прямо из Армянской церкви, где он работал помоганцем в скульптурной мастерской у Томского, тут же на Смоленском кладбище, и погиб на Пулковских высотах. Они рядом лежат в братских могилах, и тут же рядом Армянская церковь, куда мы с сыном Петей, когда он был совсем маленький, с колясочкой часто ходили. Зайдем, свечки поставим. Мне все хотелось, чтобы он слушал армянскую речь, не важно, что не понимает. Сам я не владею языком, поскольку здесь родился и вырос, а ребенок пускай хоть услышит.

- Не было ли у вас потребности написать блокаду?

- Я очень хотел, особенно в те советские времена. У нас же привыкли все к датам делать. Даты, даты! Я чувствовал потребность ради мамы, ради папы. Но на меня блокада так подействовала, что отшибла мне память - голод! А для того чтобы работать, надо очень активно вспомнить. В Ереване я упустил возможность найти свои детские рисунки. Насколько помню, я там рисовал блокаду, самолеты, рассыпающиеся в небе прожектора. Мне надо было посмотреть их, чтобы вспомнить. Пытался смотреть детские рисунки, связанные с блокадой. Но нет, чужие работы так не переворачивают душу.

- На многих ваших картинах трамваи и трамвайные тупики. Что за этой любовью к трамваям?

- Окуджава обожал московские троллейбусы, а я - ленинградские трамвайчики, только старые. В Москве они не прижились, как у нас. Я с ужасом смотрю, как снимают трамвайные линии. Господи, как же так: Дворцовый мост - и без трамваев. И вообще наш город без них не мыслим.

Родители рано разошлись, мама меня воспитывала одна, работала на Электросиле и каждый день много лет подряд возила на трамвае в ясли и в детский сад, тогда опаздывать было нельзя! Эти гудки, а гудели все заводы, старые трамваи, жуткое красное, раскаленное солнце - морозы стояли сумасшедшие - я запомнил навсегда.

- А как же с пароходиками и речками, так частыми на ваших картинах?

- Их я тоже очень люблю, интернат находился недалеко от набережной, у Большого проспекта Васильевского острова и 5-й линии. По весне - гудки пароходов, тянуло плюнуть на все и убежать, уехать.

- На многих ваших картинах люди сидят друг напротив друга и о чем-то молчат. Расскажите о чем.

- Я не знаю. Смотрю, вижу - красиво. Я не могу объяснить, почему этот цветок такой, а тот другой, так и с людьми. Я просто смотрю, и все. Даже когда пишу портреты, мне никогда не позируют. Я настолько был заучен Академией, что до сих пор боюсь рисовать с натуры, хотя иногда хочется. Надо сказать, что и наша советская милиция постаралась отбить это желание. Наш интернат находился рядом с набережной, с обеих сторон моста лейтенанта Шмидта были причалы. Красиво очень, но каждый раз, когда я делал наброски, тут же появлялся милиционер. Один раз, второй. В третий тебя забирают в милицию. Ну что, охота сидеть там, пока они обзванивают всех, выясняя, кто ты такой. Значит, прячешься. Поэтому, если у меня есть блокнотик, то он совсем махонький, я быстро-быстро карандашиком или ручкой зарисую, что мне надо, пока милиционер подходит, а я уже нарисовал. В городе почти не рисую. Когда мы учились на 3 - 4-м курсе Академии художеств, у нас была практика на Канонерском заводе, очень красивые там были корабли. Сижу, зарисовку делаю, опять охрана появляется, отбирает все, правда, не рвет. Дома я, конечно, все по памяти восстанавливаю. Напрягаешь глаза и голову, чтобы запомнить, тренируешь зрительную память. Вообще, так можно и шпионом стать.

- Как возникает замысел картины? Вы что-то видите и хотите написать?

- По-разному. Был как-то на творческой даче Союза художников в Переславле. Ходил, упивался красивыми местами, выбирал, где буду писать. Назавтра прихожу - где это место? Нет его. Пока я ходил, у меня оно созрело, не придумалось даже, а как-то сложилось. Приезжает из Москвы комиссия, мы делаем отчетную выставку. Один художник смотрит мои работы и говорит: "Интересное дело, я Переславль знаю прекрасно, но тут же ни одного реального места нет, но как похоже, как узнаваемо! Это Переславль!" Это мне страшно понравилось, сколько лет прошло, больше тридцати, а я помню.

- Любовь к женщине, тема женского обнаженного тела - что это для художника?

- В 1972 году я получил мастерскую. Такую шикарную, что мне сразу захотелось писать обнаженную натуру. Я пробовал, приглашал натурщиков, но какая-то ерунда все получалась. Что ни делал, все неинтересно. Глазами вижу, что красиво, а писать не хочется, все какие-то институтские постановки получаются. А когда появилась Нина, все сразу изменилось. Она ни на одной картине мне не позировала - жила в Москве, я работал в Питере, - смотреть только приходила, когда бывала здесь. Не люблю я, когда позируют, потому что за многие годы насмотрелся на бедных натурщиков, они все как манекены, а мне живого человека нужно. И когда я это понял, я больше никого не приглашал, а ждал, когда появится моя Нина.

- Вы любите писать то, что находится вокруг вас?

- Поначалу мне все было интересно и абстракции хотелось делать, а сейчас нет. Петя, Нина, трамвайчики - это мой мир, он прекрасен, и другого мне не надо.

- Хотелось ли вам иметь учеников и есть ли такие?

- Нет, потому что я сам учусь. Как я могу учить кого-то, когда каждый холст - это всегда заново. Я боюсь привычек. Потому что это та же школа, та же Академия, только личная. А когда много пишешь, повторяешься быстрей.

- Как приходит осознание, что вы можете начать новую картину?

- Беспокойство возникает, начинает чего-то тебя волновать, беспокоить...

- Все художники делятся на известных и знаменитых. Какой вы?

- Я никакой, я просто... Что Господа гневить, я благодарен за то, что он дал мне любовь к искусству и любимое дело, что я могу никуда не ходить, не сидеть в конторе и не видеть человека, которого не хочешь видеть, могу работать. Я - счастливый человек.

Беседовала Любовь ОВЭС


[ предыдущая статья ] [ следующая статья ] [ содержание ] [ подшивка ] [ поиск ]
ъМДЕЙЯ ЖХРХПНБЮМХЪ