[ предыдущая статья ] [ следующая статья ] [ содержание ] [ подшивка за 1998 год ] [ "Невское время" ] [ поиск ]

Невское время No 91(1733) 22 мая 1998 г.

Очень ответственный квартиросъемщик
Являясь главным режиссером московского театра-кабаре "Летучая мышь", Григорий Гурвич долгое время был, что называется, широко известен в узких кругах. Всероссийскую телепопулярность завоевал очень быстро и, казалось, легко. Сначала как один из ведущих программы "Времечко", а потом неизменный распорядитель обаятельно-ностальгической "Старой квартиры".

- Вы всем рассказали с экрана, что родом из Баку, города со своеобразной культурой...

- В котором не было особых развлечений. Смотреть модные спектакли, лечить и одеваться и даже защищать диссертации ездили в Москву. Но в Баку было большое количество веселых мужчин, трепачей, которые создавали густую среду веселого трепа. Все-таки столичные города - Москва и Питер - давали хоть и зауженную советским режимом, но все же возможность профессиональной реализации, а провинция такой возможности не давала. И многие стремления подобного рода концентрировались в трепе. который выражался в качестве поздравлений, капустников. А эти стенгазеты, помните? Делали такую газету всем КБ, всем отделом. Заголовки, коллажи. А наверху этой пирамиды команда КВН. Весь город играет в КВН, весь. В Бразилии футбол - это всеобщая национальная стихия. А в Баку приходили на день рождения, расходились по комнатам, разделившись на две команды, родители призывали: за стол, за стол, но никого было не оторвать - играли в КВН.

Потом я познакомился с членами легендарной квновской команды. Я был младше, но они хорошо ко мне отнеслись и рассказывали про капустники в московском Доме актера: Ширвиндт, Юрский, Белинский. Я в этом смысле был абсолютно как Дон Кихот, начитавшийся рыцарских романов. Ах, было б мое время, я надел бы латы и участвовал бы в рыцарских турнирах за руку прекрасной дамы.

Пожалуй, эта сторона жизни сбылась в полном объеме. На удивление.

Ну дальше я приезжаю в Москву, учусь в ГИТИСе, делаю первый капустник.

- А в ГИТИС поступили легко и просто?

- Я со второго класса мечтал быть режиссером...

- Это влияние театральной семьи?

- Отнюдь нет. Папа - директор ТАСС республики Азербайджан, член ЦК, депутат Верховного Совета. Правда, много рассказывал об искусстве. Очень любил театр. Генетически это передалось и мне, но не внешне, а именно по сути. Идеологически мы с ним находились на разных позициях. Он был не ортодоксальный, но искренний коммунист. А я искренний антикоммунист. Он стал начальником в 27 лет, а я в 32 года. Он был директором ТАСС во время войны и оставался на этой должности с 1943 по 1986 год. 43 года. И я стал главрежем в 30 с небольшим. И ему, и мне это стоило определенных потерь. Во всяком случае, потери молодости. Когда становишься начальником, тебе многое нельзя, что можно всем другим. Значит, побеждает честолюбие или тщеславие, как там хотите называйте. Оно оказывается сильнее, чем желание погулять, побесноваться, повеселиться. А мама была биолог, преподавала в университете.

При таком папе, а папа был человеком влиятельным в Баку, куда бы я ни приходил и не произносил свою фамилию, меня спрашивали: Гурвич? А вы случайно не сын? Я неизменно отвечал: "Сын, но не случайно". Все двери для меня были настежь. Передо мной открывалась блестящая карьера - что-нибудь вроде КМО, комитета молодежных организаций. Можно ездить за границу, немножко стучать на знакомых, писать отчеты. Но это меня не привлекало. Я поступил в ГИТИС и провел там 5, наверное, лучших лет жизни. Мне было всего 23 - с одной стороны все сбылось, с другой - все впереди. В 27 у меня уже было два высших образования. Я еще окончил бакинский филфак.

- А у кого вы учились в ГИТИСе?

- У Кнебель, у знаменитой Марии Осиповны. Это был ее последний курс. Можете себе представить? Случайность, просто повезло. Мы были пажеский корпус. А я у нее еще был отличником. Я гордился этим и до сих пор горжусь, хвастаюсь. Был заядлым пятерочником.

- А как вы превратились в "летучую мышь"?

- Будучи на 3-м курсе в Доме актера я ставлю новогодний капустник. Мы думали, что делаем для себя, но оказалось, что набежала масса именитого народа. Всего 250 человек: кто хочешь - Миронов, Окуджава, Табаков, Яковлева, Захаров. Капустник имел оглушительный и даже не очень понятный успех, хохот на каждой фразе. По окончании меня подзывают Горин и Захаров: "Можно вас на минуточку?" - "Да". - "Скажите, пожалуйста, вы кто?" - "Студент третьего курса". Горин спрашивает: "Скажите, а кто этот капустник написал?" - Я". Захаров: "А кто ставил?" - "Я". - "Хорошо". Тут начинается монолог Захарова, который я опускаю, потому что он касался космоса, цепных реакций, тайн бытия. В конце монолога он задал судьбоносный для меня вопрос: "А вы не хотели бы еще раз открыть в Москве театр "Летучая мышь"?". Представляете, 83-й год, у власти Черненко...

- Так это была захаровская идея?

- Конечно. Я всегда и всем об этом говорю. Это была его идея, и мало того, лет шесть он ее мне не уставал навязывать. А я на него обижался. Рассуждал так: меня восприняли всерьез и хотят вывести из игры. Ну, естественно, учусь у Кнебель, серьезная режиссура, Шекспир, Чехов, а тут какой-то театр-кабаре. А Захаров меня вызывал к себе в кабинет, сажал и терпеливо объяснял: "Зачем вам быть еще одним драматическим режиссером? А в этом жанре вы будете единственным". И Горин уговаривал: "Слушайся Марка, он тебе плохого не посоветует...".

И вот когда у меня началась полоса неудач, закрыли спектакль за спектаклемДв разных театрах, я стал серьезно задумываться о "Летучей мыши". А потом предложил главному режиссеру театра им. Ермоловой Валерию Фокину: "Над вами уже пять лет стоит закрытое кафе "Марс", а давайте сделаем там "Летучую мышь"? - Давай. Находи архитекторов, делай проект и вперед". И вот полгода вместе с архитекторами я ползал по перекрытиям с фонарем, пугая крыс. Сделали макет, принесли. Фокин сказал: "Класс! С осени начинаем строить". Осенью он посадил меня перед собой и сказал фразу, которую много раз слышал и от других, от Райкина, Захарова, Гончарова: "Старик, я перед тобой виноват, мы сейчас не будем это делать". Полгода, каждый день... Опять все рухнуло.

Медленно пошел домой. Шел мимо Дома актера. А там сидела одна маленькая получастная фирма, которая только что образовалась. Во главе стоял молодой парень Леша Бельский, 26 лет. Я зашел, надо было что-то там передать, ерунду какую-то, а на самом деле просто домой ноги не несли. И этот Леша спросил, когда я уже стал прощаться: "А как у вас дела с "Летучей мышью"? Я сказал, что все, крах, обманули. "А вы что ж думали? А хотите, мы профинансируем этот проект? Составьте смету". - И я пришел домой уже с другой новостью, хорошей.

В общем, через месяц у меня уже было удостоверение главного режиссера театра "Летучая мышь", хотя самого театра еще не было. Бельский спросил: "А где будем делать театр? Я сказал, что лучший вариант со всех культурологических точек зрения делать там же, где он когда-то был. Еще раз на том же месте через 70 лет. Причем и адрес не изменился с 1913 года - Большой Гнездиковский, 10. Там находится учебный театр ГИТИСа. Пойдем к ректору, попросимся. Пришли. ректор только что назначенный, 36 лет. Я говорю: "Давайте откроем на том же месте театр, который 70 лет назад изгнали из страны". У него глаза загорелись, ему понравилось. Потом поговаривали, что были взятки. Смешно. Я нищий был.

Сначала разрешили сыграть только четыре раза. Аншлаги, в зале Максакова, Горин, Кваша. Потом сыграли 10 спектаклей летом в "мертвый сезон". Полные аншлаги, письма в кассу: "Его превосходительство мексиканский посол нижайше просит два билета на спектакли театра "Летучая мышь"." Потом интервью в "Нью-Йорк таймс", "Штерн", телевидение чуть ли не 10 стран. Феномен: в России открылся театр на том же месте через 70 лет. Их это заинтересовало.

- Хэппи энд?

- В каком-то смысле - да. Потом было все: предательства, уходы людей, страдания, одним словом, жизнь...

- А как из "летучей мыши" вы превратились в телеведущего?

- Я никогда не собирался быть телеведущим. В принципе, мужчине быть телеведущим, красоваться нехорошо, стыдно. Вот Каплер, Рязанов - это я понимаю. Но просто телеведущий - это страшно. Они хорошо зарабатывают, их узнают на улице, но тут вечно подвешенное состояние. Завтра передумает твой начальник, и куда ты пойдешь, если у тебя нет никакой реальной профессии? Невозможно всю жизнь повторять одну и ту же фразу: есть буква, нет буквы. Одно и то же много лет...

А мне после одного круиза Лева Новоженов, с которым мы жили в одной каюте, при встрече сказал: "Слушай, тут есть программа "Времечко". Ты не хотел бы там вести культурные новости?". Забавно. Расширяется круг общения, который у меня стал крайне узок за годы создания театра. Сам по себе процесс не утомительный - в пятницу вечером приехать в студию, выбрать новости и прочесть их перед камерой.

- Неужели перед камерой сразу все пошло без проблем?

- Нет, так, конечно, не бывает. Наоборот, дергался ужасно. Ведь у меня тики со всех сторон и в разное время года разные. Я им это и сказал. Лева Новоженов мне на это ответил: "Ты же видишь, у нас все ведущие разные: толстые, худые. Женщины обязательно красивые, а мужики все разные. Вот ты такой человек". - "Какой"? - "Который дергается..." А потом в журнале "Искусство кино" я прочел его интервью, где он рассуждает об облике телеведущих и сообщает: "Вот мне говорили - что ты делаешь, зачем ты берешь Гурвича, ведь у него тик, он дергается? А я отвечал: "Но у него есть, что сказать. А у других тика нет, зато сказать им нечего".

Словом, меня посадили в кадр, записывали на видео и, это была лучшая психотерапия, потому что я потом ужасался и на полгода окаменел, перестал дергаться вообще. К сожалению, не навсегда.

Моя деятельность в качестве ведущего была замечена. Возник скандал, я был упомянут в докладе Михаила Ульянова на съезде СТД.

- По какому поводу?

- Однажды прихожу в студию, Новоженов говорит: "Сегодня забавная информация по культуре, посмотри". Смотрю. Демонстрация работников культуры на площади Маяковского. Похороны культуры. Сократили бюджетные ассигнования. Оркестр играет Шопена, стоят артисты МХАТа с хоругвями: "Отдайте нашу зарплату".

Смотрю и вижу несколько известных актерских лиц, которые я как раз накануне видел на сцене МХАТа пьяными во время спектакля. Мне это не понравилось. Особенно на Малой сцене это нехорошо, потому что там ты не только видишь, но и обоняешь. Я разозлился. Думаю, что такое - Ельцин что ли виноват, что вы на сцене пьете? И не только в этом дело. Не люблю юродства: сегодня культура погибла. Культура не погибает, если ей на 30% урезали ассигнования. Культура либо есть, либо нету. И я сказал с экрана, что не надо было устраивать истерику, повода для этого нет.

Через месяц в докладе Ульянов заявляет, дескать, нам трудно, у нас нет денег, а есть молодые режиссеры, которые говорят, что стыдно выходить с протянутой рукой. Конечно, что могут сказать эти люди - Гурвичи и Трушкины. Они занимаются театром, который есть во всем мире - коммерческим театром. И - пожалуйста. Но я говорю о другом театре. Ну и дальше о посконном, домотканном и т. д. И меня тошнит (продолжает Ульянов) когда я слышу, что театр поставил спектакль ценой в миллион долларов и продает билеты за 250 тысяч. Это больше, чем зарплата гардеробщика в этом театре.

И меня тошнит, если где-нибудь в Москве (в провинции другой счет) гардеробщик получает такие крохи. Значит, воруют, и сильно. И поскольку вызов мне был сделан достаточно откровенно, то я с удовольствием высказался в следующей передаче. Прямо и внятно сказал, что был съезд и говорили о деньгах. Театры были условно поделены на коммерческие и некоммерческие. Как бывший филолог хочу внести ясность. Коммерческим театром должен называться тот, который занимается коммерцией, то есть имеет при себе дискотеку, ресторан, обменный пункт. Такие есть, но к нам с Трушкиным это не относится. У нас нет даже собственного помещения. Мы платим высокую аренду. И просто ставим спектакли. На это и живем. И жить на это можно. Поэтому речь шла не о коммерческих театрах, а о посещаемых и не посещаемых, но тогда так и надо было говорить.

Что касается дотаций государства, то когда-нибудь настанут времена, когда будут деньги на то, чтобы дать их всем и тогда надо будет начать с военных, учителей, библиотекарей, дойдет очередь и до работников театров, но и в этом случае не московских, а в тех маленьких городках, где тяжелая жизнь. Московский театр должен уметь прокормить себя сам. Потом меня брали за грудки директора московских театров и полушутя кричали: "Как ты мог это сказать?!". Я их понимаю...

Вскоре после этих страстей мне позвонил Анатолий Григорьевич Малкин, президент компании АТВ, и предложил принять участие в качестве режиссера в новой передаче "Старая квартира". Началась подготовительная работа. В ведущие предлагались Ширвиндт, Якубович, Костолевский. Накануне записи первой передачи как всегда многое было не готово, обстановка нервная. А я еще и заболел - 38,5. Накануне мне звонит Малкин: "Ну все, завтра снимаем". - "Хорошо. А как решили с ведущим?" - "К сожалению, Ширвиндт не может. Правда, есть тут одна запасная идея". Я безмятежно спрашиваю: "Кто?" - "Ты", - отвечает Малкин. - "Бог с вами, 38,5, нет голоса, какая съемка". - "Ну старик, ты же понимаешь - техника заказана, люди приглашены, надо выручать..."

И я вышел, надеясь провести 2 - 3 передачи, пока не появится настоящий ведущий. Вот уже третий год, кажется, пошел.

Первый раз я просто умирал, стеснялся, казался себе неловким, неуместным... Ужас! Потом оказалось, что у нас высокий рейтинг, и нас выдвинули на "ТЭФИ".

- Бывало ли трудно чисто человечески, эмоционально?

- Конечно. Особенно когда шли 40 - 50-е годы. Ощущение гражданской войны у тебя на глазах очень неприятно. Ведь передача все-таки направлена на примирение, вот мы сидим, вспоминаем с разных сторон. Я говорю, что это было ужасно, ты - что прекрасно, но мы друг друга не убиваем. Ведь у нас в стране главный способ переубедить оппонента - это его убить.

53-й год - я идти не хотел. А там чудо произошло. Год-то какой! Смерть Сталина, дело врачей, похороны Прокофьева. Кошмар! Прихожу. Меня сразу хватает одна из постоянных участниц: "Я знаю, что вы меня не любите, но я вам все равно скажу: вождь есть вождь". Ну все, думаю, началось. Но когда наш второй ведущий жутким левитановским голосом начал читать: "Сегодня по подозрению в заговоре против... арестованы Коган Б. Б., врач-терапевт, Коган А. Б., врач-терапевт". И долго перечисляются фамилии. Ужас такой повис. И после этого я приглашаю на сцену Нину Коган, дочку Когана Б. Б.

Выходит милейшая женщина, седой пучок волос, простое платье, туфли без каблука. Я спрашиваю: "Ведь в вашем случае эта история ареста вашего отца была бредовой вдвойне или втройне?". К этому моменту арестованный, судя по сообщению ТАСС, на днях ее отец Коган Б. Б. был уже два года как в могиле, а Коган А. Б., его брат, уже два года в тюрьме.

"Да, - отвечает Нина Борисовна, - и тем не менее меня увольняют тут же с работы, маму арестовывают, мужа тоже хотели уволить, но главврач больницы, мужественный человек, потребовал письменного разрешения, письменного не дали, но мы ждем ареста каждую ночь. 4 апреля ночью звонок в дверь. Открываем, а это мама".

Дом на Новослободской, дом врачебной профессуры. Телефоны отключены, и Нина спускается в 3 часа ночи вниз позвонить двоюродному брату и сказать, что мама вернулась, не бойтесь. Автомат на противоположной стороне. И пока она звонит и разговаривает с братом, она видит, как в их доме одно за другим зажигаются окна. Вот такой кинокадр потрясающий. Раз, два, три, четыре... возвращаются люди. Поднимаются, кто медленно, кто быстро, кто без сил...

Тут я чувствую, как у меня - ох! - поехало все. А я плакать там себе никогда не позволяю. Не потому, что мне стыдно, а потому, что я знаю - в этот момент операторы дадут "крупняк", они же наедут в эту слезу так, что... давай, давай, плачь. А это уже противно. Режиссеры же очень любят, когда человек в кадре разрыдался, выбежал из зала и еще что-нибудь в этом роде.

Но в этот момент в зале такая тишина была замечательная. А потом пошли похороны Сталина. Один вставал и рассказывал: "Я понял, что меня сейчас задавят. Лег под машину на снег и лежал, пока они не разошлись". - "Сколько вы там лежали?" - "Я не помню". - "Примерно". - "Ну часов 6".

"А я спаслась, потому что я была легкая, молодая, 10 класс. Меня подхватили мальчики из нашего класса и перебросили через грузовик на ту сторону, и там меня солдаты поймали. И так я выжила".

"А мы перебежали в Камергерском переулке, там есть несколько квартир, связанных через кухни, и мы пробрались через эти кухни, потом на грузовик и выбрались...".

К этому еще рассказ Эмиля Хачатуряна, который хоронил в этот же день композитора Сергея Прокофьева. И невозможно было достать ни одного цветка. И вообще, великий композитор был абсолютно никому не нужен.

И все это производит впечатление на оппозиционную часть зала, которая пришла с явным намерением дать бой, прокричать, что Сталин все равно великий вождь, что тогда была духовность. Они были обезоружены, потому что никто не давал оценок, просто рассказывали свои истории: я спасся, а моя мама погибла, а моих арестовали - вот и все. Я ночь перед этим не спал, был уверен, что в студии вспыхнет война, а ее не было.

Кажется, для таких моментов и существует телевидение со всей его начинкой, включая и ведущих...

Александр УРЕС


[ предыдущая статья ] [ следующая статья ] [ содержание ] [ подшивка ] [ поиск ]
ъМДЕЙЯ ЖХРХПНБЮМХЪ