"В театре я стала другим человеком"
В начале февраля у заслуженной артистки России Эры Зиганшиной юбилейная дата в жизни. Более тридцати лет она на сцене. А на днях ей вручили театральную премию имени Владислава Стржельчика. Нет, премия присуждена не по поводу юбилея. А как кто-то точно определил: "За то, что есть!"

...Начиналось все в Казани. Именно там родилась и росла девчонка с рыжей шевелюрой, за которую ее наградили кличкой "Бетховен". Говорят, имя имеет свою магию, и меняя его (как и фамилию), человек меняет код своей судьбы. Кто мог тогда знать, какой код судьбы заложен у девочки с такой величественной кличкой и с таким редким именем. Может быть, это они повинны в раздвоении ее жизни: она начала учиться в Москве, в училище имени Вахтангова, а закончила студию Товстоногова при БДТ; обрела актерскую славу в Петербурге, а гордится актрисой сегодня Москва.

Последняя роль Зиганшиной - Кабаниха в спектакле "Гроза" Генриетты Яновской - это триумф в России и за рубежом. Многочисленные премии.

Есть в искусстве имена, которые заслужили быть именами собственными, и не требуют того, чтобы добавлять к ним фамилию и даже отчество. Есть АЛИСА. Есть ЛИЯ. Есть ЭРА. И понятно, о ком идет речь.

Сначала я училась в Москве. И, приехав в Ленинград, думала, что это на год-два. Каждый выходной я мчалась в Москву, смотрела спектакли, встречалась с друзьями и была уверена, что Ленинград - это мое временное пристанище. Тем более что, когда я приехала в Ленинград, он мне страшно не понравился. Я появилась здесь в конце лета, в семь утра. Дождь, мрак, тучи. Иду по Невскому и недоумеваю: "Это центральная улица?!" Дома низкие, никакой такой красоты не видать. "Красуйся град Петров!" Ничего этого нет. Спрашиваю у прохожих, как мне пройти в БДТ, и никто не знает. Время-то семь часов утра, идут мрачные люди. Так я дошла до Фонтанки, и никто мне не смог ответить. Потом какая-то очень старая "смолянка" из Института благородных девиц Смольного, выгуливая свою болоночку, объяснила: "Идите по Фонтанке, но это долго идти". Я спрашиваю: "А транспорт?" "А транспорта туда нет", - отвечает. "Да как же так, - думаю, - БДТ им. Горького и нет транспорта?!" А потом Ленинград стал моим родным городом, и здесь со мной произошло практически все, что может произойти с живым человеком.

Мне приходилось менять и преодолевать себя. По характеру, по воспитанию - по всему, я была человеком совершенно не приспособленным для театральной жизни. Я была очень резкой, не собранной. Для меня не существовало никаких авторитетов. В школе это во мне пестовали, а для театра оказалось плохо.

Когда я пришла в театр, как-то сразу стала ведущей актрисой - повезло. Начала с "Униженных и оскорбленных", и репертуар у меня был, о котором молодая актриса только мечтать может. Но, как шутят актеры: "С 1861 года у нас отменили крепостное право для всех, кроме артистов". Можно делать вид, что ты независимый, самостоятельный, что ты имеешь право голоса, но объективно это совсем не так. В какие-то моменты, все, чего я достигала не нежными отношениями, а своей работой, трудом, все мои завоевания оказывались ничто по сравнению с каким-нибудь опозданием. Была такая советская уравниловка, где был местный комитет, который мог собраться и отчитать человека, или ходить по коридорам и презрительно от тебя отворачиваться. Помню, что меня это очень ранило. Другое дело, что я очень рано научилась "держать лицо" независимо от ситуации.

Помню, во втором классе у меня умерла подружка, с которой я сидела за одной партой. Ее похоронили 3 марта, а 5 умер Сталин. Все в классе очень плакали, уроков не было, А мне не плачется, то ли я в предыдущие дни все выплакала, после смерти подруги. И интуитивно я поняла, что то, что я не плачу, это плохо. Я подошла к вешалке с пальто, они тогда находились в классе, и уткнулась в них, как-будто плачу. Мне было не выдавить из себя ни слезинки. Девочки увидели, что Эра Зиганшина не плачет, и пожаловались пионервожатой и классной даме. Я помню это состояние у стола, когда сидел весь класс и меня обвиняли, чуть не сняли пионерский галстук. Но я помню свое ощущение, что мне нужно "держать лицо", нельзя заплакать, а в горле спазм, который нужно куда-то протолкнуть, иначе я разрыдаюсь. Но я выдержала, "продержала лицо".

В театре Ленинского комсомола я работала еще до Опоркова. Потом моего мужа назначили главным режиссером в Кишинев. Собрались наши родители: мои татарские и его, и решили, что нельзя расставаться молодой семье, тогда это не семья. Хотя муж не хотел, чтобы я уезжала, потому что здесь у меня было все чудесно, я была молодая прима. В это время в театр пришел Опорков и привел свою приму. А мы уехали. Когда я вернулась в Ленинград, Лариса Малеванная уже ушла из театра, а режиссер хотел сохранить спектакль "С любимыми не расставайтесь". И карты так легли, как, наверное, по судьбе и должны были лечь. Я сыграла в его спектаклях, и режиссера ближе и роднее в моей жизни не было. Слава Богу, что это было, ведь могло и не быть. При том, что мы не были, что называется, лучшими друзьями, так, чтобы вместе отмечать праздники и дни рождения. И домами не дружили.

Я могу сказать про репетиции Геннадия Опоркова: "репетиция - любовь моя". Здесь важно все: с кем репетируешь, что репетируешь, и сколько тебе лет. Лет до тридцати с небольшим идет такое взаимное пожирание и проникновение, которого позже, наверное, уже не бывает. Огромное счастье, когда совпадают все факторы: мы тогда собрались все одного возраста, молодые, но уже не юнцы, которые определяют на ощупь и роль, и людей вокруг себя. Мы собрались, когда у нас уже открылся какой-то глаз. И были все вместе.

Опорков резко менял мое представление обо мне. Назначить молодую актрису на старуху Пилар в спектакле "По ком звонит колокол" - это высший пилотаж риска, как бы ты не доверял актрисе, что бы там ни было, но мне был 31 год! Не имея ни фактуры, ни, что называется, тела. А ведь это Мать Испания - глыба, женщина выше гор, такое ощущение, что когда она встает, у нее камни сыпятся под ногами. И вдруг посреди ночи мне звонит Опорков и говорит: "Я нашел Пилар!" Но кого - не сказал. А я была назначена на другую роль. И в труппе были актрисы, которые по фактуре подходили на эту роль. Но ему было плевать на фактуру, ему нужно было нутро. Это был поворот в моей психике. Я и так-то отношусь к себе очень хорошо, эта мания величия меня всегда выручала. Но после Пилар я поняла - я могу все! Это потрясающее чувство. До Пилар я знала, что я могу, и чего я категорически не могу. Я драматическая, трагическая, жаль, что я не играла комедийные роли, потому что чувствовала, что могу это сделать. Но тут я сказала: "Я могу все!"

И пока другого такого театра для меня нет. Но я и не ставлю перед собой такой задачи: где еще найти такой организм. Я пробовала и там, и там, и там. А потом взяла и резко поменяла подход к жизни. "Раз, - думаю, - целая страна так глобально меняется, чего бы мне не поменяться". Я думаю о том, где мне еще получить удовольствие. Удовольствие от своей профессии, от того, что я еще жива, потому что много друзей уже ушли. От того, что могу еще двигаться по сцене и по жизни, и даже с какой-то скоростью. Теперь я живу так.

Большое удовольствие я получила от репетиций с Виктюком. Это безумно талантливый человек, великолепный профессионал. Когда уже "заматерел", то получаешь удовольствие от того, что рядом профессионал. Если он высокого уровня, то начинаешь приглядываться к себе, как-то тянуться. Это очень интересный процесс.

В Москве действительно другая жизнь, другая культура, и даже другая манера существования на сцене. Вроде "песня" у нас одна и та же, и слова те же, а мелодия другая. Там если выясняют отношения, то очень резко, по-московски тяжело. Я играю в Москве "Грозу", которая пользуется колоссальным успехом. Но у этого спектакля питерская интонация. Как-то на спектакль пришла одна московская актриса и говорит: "У тебя спектакль какой-то ленинградский". Яновская даже обиделась: "В Москве мне нужен московский спектакль".

Я стараюсь одинаково существовать и в московском театре, и здесь. Конечно, несмотря на прошедшие годы, Ленком - это единственное место, где я себя чувствую дома. Что бы ни было. Здесь я прожила двадцать с лишним лет, здесь я чувствую "запах" отчего дома.

Лет, наверное, до сорока я перед премьерой была всегда в обморочном состоянии: ледяные дрожащие руки, ноги, внутри все обрывается, просто какая-то патология. Если бы в тот момент подключить ко мне приборы, медики бы сказали, что ей надо в реанимацию, а не на сцену. Но лицо я держала. И спроси у моих коллег, они скажут: "Да она придумывает себе сейчас такую трогательную биографию и причуды, потому что актриса должна быть чудачкой". Однажды я призналась в этом и поняла, что больше мне этого делать не надо, - никто никогда не поверит. Настолько я выглядела самоуверенно. Я поняла, что больше я в этом не признаюсь. Надо соответствовать своей легенде.

К кино я относилась предвзято. В 21 год у меня, может быть, еще никакого качества не было, но самоуверенность была мощнейшая. Снимали "Снежную королеву", я пришла и сказала: "Вот я хочу сняться у вас". Мне сказали: "Спасибо, мы уже утвердили". "Жаль, - говорю, - проиграете фильм". И удалилась. Через неделю они мне позвонили и пригласили сниматься. Это была роль Разбойницы. Но что меня потрясло: когда я пришла, был съемочный день, и предыдущая актриса еще снималась. Меня провели в комнату, а она прозвенела шпорами в соседнюю. И по мере ее раздевания одевали меня. Снимали курточку - несли мне, снимали штаны - надевали на меня и так далее. И было ощущение, что надеваешь снятую с кого-то кожу. У меня промелькнула мысль: "Нехорошо я начинаю в кино". Тут такой момент: ведь в кино главное - типаж, а во мне для этого многое не совпадало: поведение одно, черты лица - другое, воспитание - третье, манера - четвертое - ничто ни с чем не совпадало. Не понятно, что снимать. Тогда я и решила, что кино для меня - это лишь способ зарабатывания денег, потому что то, что платили в театре, это были не деньги. Но мое потребительское отношение к кино на старости лет поломал Сергей Снежкин.

Профессия учит тому, чего человеку не хватает или во что он не вникал. Я думаю, основное, чему меня научила профессия, - терпимость. Это то, чего у меня не было категорически. Когда я пришла в театр, может, я была справедлива в своих детских суждениях, кто хороший и кто плохой артист. Но для меня плохие артисты вообще не существовали. Никто раньше в свое время мне не сказал, что это ничего не значит. Но в театре я стала другим человеком, и для меня теперь не это главное. Судьба бывает несправедлива. А существенно то, что человек работает.

Ради профессии мне приходилось жертвовать не чем-то, а всем. Сейчас, когда дети выросли, я стараюсь это не вспоминать. Но то, что им не додано, - это несомненно. Я с этой виной долго жила, и только когда они стали уже о-очень совершеннолетние, я себя от этой вины освободила.

Я человек плохо понимающий комфорт. Иногда думаю, что же это так? Комфорт там идет, а я как-то или параллельно или наперкосяк ему. Вопрос комфорта я уже давно оставила в стороне от своей жизни, поняв что это для меня что-то недосягаемое. Я решила, что я к себе так хорошо отношусь, что так, как мне полагается жить, я все равно так жить не буду. А раз не буду, то чего стремиться, и надрываться. На это ведь уходят силы и годы. Лучше получить удовольствие от другого - от профессии.

Прелестей светской жизни я не понимаю. Для меня это всегда было мучительно. Прикидываться несколько часов, ну очень утомительно. Иногда я понимаю, что приемы и вечера - это необходимо, одеваюсь, крашусь, надеваю все причендалы, смотрю в зеркало. Дочь говорит: "Мама, здорово!" А я поворачиваюсь и раздеваюсь - ну не хочу я! Сколько раз так было.

Сейчас я репетирую Кручинину в "Без вины виноватых". Вдруг я с возрастом поняла, что судьба женщины-актрисы - это самое интересное, что можно исследовать. Мне кажется, что более интересного существа нет на свете, независимо от того, сколь удачно или неудачно складывается ее жизнь.

Роман Громадский, народный артист России, Зиганшина - это удивительный характер. Те несчастья, которые выпали на ее женскую долю, можно было распределить человек на десять, а она вынесла все одна. В нашей паре на сцене я всегда чувствовал себя ведомым, потому что она очень сильная. И чтобы она не играла, рядом с ней каждый чувствовал себя ведомым. Я смело могу сказать: ни один образ у нее не повторял другой. Сегодня она в тройке лучших актрис Петербурга. Я люблю ее по-настоящему - и как актрису, и как человека, несмотря на то, что ссоримся мы с ней больше, чем миримся.

Генриетта Яновская, главный режиссер ТЮЗа (Москва) "Когда я делала "Грозу", я знала, что мне не нужна тяжелая, жестокая Кабанова. Мне нужна была человечная. И я хотела, чтобы Кабаниха была не старой и с замечательными, голубыми глазами. Эра сыграла эту, прежде всего, любящую женщину. Сейчас, в такой сложной ситуации, когда актриса разрываетя на два города, хочу пожелать, чтобы ее сопровождали большие удачи".

Роман Виктюк У Эрочки Зиганшиной есть уникальное качество, которое я запомнил в ней еще со спектаклей Опоркова, - это пульсирующий свет, исходящий из нее. Когда мы начали репетировать "Фердинандо", на первой же репетиции меня поразило то, что она пришла как ученица.

Хотя у нее был опыт, слава, она знаменитая артистка и имеет право на то, чтобы диктовать условия. Она была человеком кротким, восприимчивым и приходила с удивительно покойной душой. Меня это потрясало. Это тот этап творчества и мудрости, когда уравновешены разум и сердце. Ей не скучно с собой. В ней нет пустоты. Ей есть, что отдать людям.

Каждую роль она начинает с той ноты, с которой обычно актер заканчивает. Она начинает с такой вершины, и такая лавина несется вниз, что не видно, когда эта лавина остановится.

Материал подготовила Галина ЗАЙЦЕВА Фото Юрия БОГАТЫРЕВА