[ предыдущая статья ] [ следующая статья ] [ содержание ] [ подшивка за 1999 год ] [ "Невское время" ] [ поиск ]

Невское время No 213(2095) 13 ноября 1999 г.

Во всякое время в России неизбывны люди, готовые биться за другую судьбу "Страна темна, а человек в ней светится"

"Чистым золотом неслыханной простоты" назвал картины Николая Макарова (1917 - 1992) академик Михаил Герман (см. "Невское время" за 18.10.97). О творчестве "самодеятельного художника" ныне с восхищением говорят питерские и московские искусствоведы, его персональная выставка некогда с успехом прошла в галерее "Новый Пассаж". Впереди у Макарова - слава, не меньшая, чем у его грузинского тезки Николоза Пиросманишвили.

О великом художнике из Кахетии сняты фильмы, написаны стихи, его картинами гордятся музеи. Всемирная слава, кажется, пришла к Пиросмани сама собой... Отнюдь! Годы и годы подвижнической борьбы за талант понадобились братьям Зданевичам (к слову, петербуржцам), чтобы Пиросмани, писавший свой наив на клеенке и жести, был принят Обществом грузинских художников, искусствоведами в России... Ныне имя Пиросмани вписано в историю живописи. А имена Ильи и Кирилла Зданевичей почти забыты...

Эту историю вспомнил я на выставке Николая Макарова не случайно. Явления "Макаров" могло не быть. Если бы не его "Зданевич".

Счастливое мгновенье В самом конце семидесятых "бригада ленинградских писателей" отправилась по заданию издательства в Хибины: воспеть в сборнике очерков белые горы и героев труда. Был там и прозаик Семен Ласкин. Как человек "штучный", он скоро понял, что в "бригадный метод" не вписывается, и... тосковать бы Ласкину до самого возвращения, если бы, блуждая по городу Кировску, не набрел он на объявление, прикнопленное к двери кинотеатра: "Выставка самодеятельных художников". Ценитель живописи, он зашел в фойе. Тут скука его вовсе заела: что ни рама - безнадега самодельщика. Резко захотелось уйти, собрать свои вещички в гостинице, сесть в поезд и... и вдруг... Вдруг!!!

"Я сразу позабыл все, что раздражало минуту назад, - рассказывает Семен Борисович, - шел от картины к картине: гумно, семья на сенокосе, кузня, деревенская церковь - все это казалось обласканным таким любящим сердцем, что у меня от ощущения счастья и открытия чуда перехватило дыхание".

Тогда там же Ласкин встретился и с художником. Николай Александрович Макаров из дальнего угла наблюдал: как зрители воспринимают. Глядел недоверчиво. Было ему за шестьдесят. Мелкорослый. Большеголовый. Борозды морщин. Сжатые губы. Сверху телогрейка, снизу валенки, ушанка в левой руке. Он словно бы поджидал своего зрителя. Так стоял он и в Доме культуры города Сокол родной ему Вологодчины, и в Апатитах Мурманских, и вот в Кировске, где жил. Картины художника Макарова - то одна-две, то поболе - выставлялись с 1960 года, а в юбилейном, 1977-м, их даже в Москву брали, на выставку ВЦСПС. И многие там видели его "Собор Леонтия Ростовского" (1947) - божественно гармоничный, легко взлетающий к святым небесам; видели его "Отчий дом" (1972) - образ крепкого, вечного устояния на родной-бедовой Русской земле. И другие картины видели. И проходили мимо.

Семен Борисович подошел к Макарову, и, покуда счастливый Ласкин высказывал художнику все достойные таланта эпитеты, Макаров смущенно переминался. Потом сказал сдержанно: - И ладно. Коль не шутите.

От взгляда Ласкина, в прошлом врача, не укрылось, что правая рука художника словно свисает. Он спросил: - Война?

- А то! - улыбнулся Макаров такой зоркости "столишного гостя".

- И пишете левой?

- Правой. Левой не успособился.

- Извините, но она у вас не сгибается.

- Согнешь, то и согнется, - ответил Макаров. Ловко вытянул левой рукой из-под телогрейки длинный шнурок, обвивавший шею, левой рукой просунул правую в петлю шнурка и пошевелил пальцами: мол, хоть сейчас за кисть да краски. Озорно улыбнулся: - И весь те фокус.

Если бы... Николай Александрович - с его самосознанием, многажды битый "свинцовыми мерзостями", да с тремя классами образования в деревеньке Великий Двор (он в школу-то смог пойти, когда уже десять стукнуло) - вовсе не знал дороги в выставкомы, отборочные комиссии. Он рад был, когда соседка просила: "Нарисуй мне картинку". Он так и простоял бы в домах культуры, фойе кинотеатров - никем не узнанный, насупистый, - так, скорее всего, и простоял бы: сверху ватник, снизу валенки, шапка в левой руке... Как почти тридцать лет простоял.

Писатель Ласкин - первый стал художнику Макарову помогать.

Ген подвижничества Вернувшись в Ленинград, Ласкин написал очерк о Макарове для "хибинского сборника". Остался недоволен - не давалась своеобычная речь Макарова. Тогда Ласкин послал Макарову письмо с просьбой вкратце рассказать свою жизнь. Тот пообещался. Ласкин тем временем в письмах уговаривал местное идеологическое начальство, какой удивительный художник рядом с ними живет и трудится! А социальной помощи ему, трижды раненному на войне, никакой... а картины его, отданные на выставку, неделями валяются на полу запертого клуба... Знаем-знаем, отвечало начальство, такой-то числится - член самодеятельности, но их шибко много, а недоработки учтем. Хотелось бы назвать подобную отвечальщину типичным примером ушедшей эпохи, но... Та эпоха в отношении к "человеческому фактору" отличается от нынешней разве тем, что тогда отвечали "их много", а сейчас - "нет средств".

В середине 80-х Семен Борисович добился первой персональной выставки Николая Макарова в Ленинграде. Не в здании Союза художников, а на стенах гостиной Дома писателей. Благо в особняке на Шпалерной можно было выставиться без непробиваемых формальностей ЛОСХа, сюда приходили читатели и становились зрителями картин. Здесь и был первый настоящий успех Макарова. Искусствоведы из Русского музея тогда впервые сказали: это русский Пиросмани. А Музей этнографии даже решил раскошелиться (!) на четыре (!!) картины Макарова... по тридцать рублей "за штуку". Ласкин тогда еще уговаривал музейщиков, мол, заплатите хотя бы по пятьдесят, ведь эти полотна цениться будут, как ценятся ныне Григорий Сорока или Никифор Крылов.

Подвижническая энергия Ласкина пробивала официальное равнодушие. Он показывал картины Макарова где только мог - от Москвы до Мурманска. На Мурманской выставке в 1987-м их заметили норвежцы, и лучший из пейзажей художника - "Жатва" - оказался в музее города Вадсе. Несколько полотен Макарова купил и перевез на Запад некий частный коллекционер. Еще одну картину приобрел крупнейший американский коллекционер живописи Нортон Додж. Нью-Йоркский музей современного искусства заинтересовался Макаровым, хочет повесить его картины рядом со знаменитой Бабушкой Мозес. Глядишь, полотна вологодского самородка окажутся на аукционе в Сотби, и там... их не смогут выкупить ни Русский музей, ни даже Третьяковка.

Я не преувеличиваю. До очерка Ласкина даже районная многотиражка трех строчек не поместила о художнике Макарове. Теперь восхищенные рецензии профессионалов на тему "явление "Макаров" опубликованы в дюжине изданий обеих столиц. Да услышат это общее мнение уважаемые гос. хранители национального достояния, слишком привыкшие за 70 лет "...потерявши плакать".

Вологодский Платонов Николай Александрович откликнулся на просьбу Ласкина - написал о себе. Да как! Прислал общую тетрадь, всю исписанную, без запятых и с грамотой еще той, и почерком таким мелким, что пришлось читать с лупой: в одной клетке умещалось до трех букв. Как по темному лесу, продравшись сквозь тетрадные страницы, Ласкин пережил минуты, еще более его потрясшие, чем тогда, в Кировске. На выставке висели законченные картины - только смотри. А сейчас... Ему открылась рукопись совершенно удивительная по содержанию и лексике, но для чтения - почти безнадежная. Сочинение называлось "Воспоминание о прожитых моих годах". Отложить его - сердце не позволяло. Выгранить? - труд неимоверной сложности, тем паче для сердца уже немолодого.

Семен Борисович Ласкин проделал эту филигранную работу, максимально сохранив лексические особенности текста. И зазвучала мелодика "Воспоминания...", нам открылось необычайно, по-платоновски рассказанное (хотя Макаров, конечно, Платонова не читал), хождение праведного человека по мукам бездольной своей жизни. Например, правду о войне так сумели написать - до Макарова - лишь Виктор Некрасов, Воробьев, Астафьев... Семен Ласкин бережно вплел "Воспоминания..." в ткань своей повести о Макарове "Дон Кихот Великого Двора" - признание в любви к другу.

Макаров знал о задумке Ласкина издать альбом художника, и он в письмах все спрашивал: когда? В ответ Семен Борисович посылал кисти, краски... А что было ответить? Три года цветные слайды пролежали в портфеле столичного издательства, которое как та девица, что и хотела, и боялась. Ласкин стал реже писать на Вологодчину, чтобы лишний раз не огорчать друга, перенесшего три инфаркта. Он не из тех, кто делится трудностями в поиске спонсоров. Макаров очень хотел увидеть свой альбом. За два часа до кончины прошептал дочке: "Видно, уж не дождусь..." 27 сентября 1992 года.

Альбом "НИКОЛАЙ МАКАРОВ, ХУДОЖНИК СВЯТОГО СЕРДЦА", куда вошли двадцать две его работы и повесть Семена Ласкина о Макарове, был издан в сентябре 1996-го. Не за счет мифических спонсоров - по дорогам подвижников не ездят "мерседесы" с темными стеклами. На пути добра Ласкин встретил единоверца - Евгения Друбецкого, дельного человека с профессией физика и душой лирика. Доброе дело объединяет. Пришлось чем-то пожертвовать, зато альбом есть. И полиграфически исполнен великолепно. История наследия Пиросмани подсказывает, что скоро этот первый альбом Макарова (издание Санкт-Петербургской галереи "Старая Деревня", тираж одна тысяча экземпляров) станет раритетом и предметом гордости ценителей живописи.

Макаров уже не идет - летит к известности. Выставку его в "Новом Пассаже" открывали Даниил Гранин и Михаил Герман. Если Ласкину и Друбецкому удастся организовать тур картин по Европе, - а упорства нашим "Зданевичам" не занимать, - полотна Макарова - помяните мое слово! - вернутся знаменитыми. Европа, перенасыщенная глубокомалохудожественным хламом, знает толк в истинных ценностях. Оценит и эти, что были открыты для нас Семеном Борисовичем Ласкиным.

P. S.

Семен Ласкин - автор пятнадцати книг прозы. Два фильма по его сценариям получили премии на кинофестивалях. 50-тысячный тираж его литературного расследования "Вокруг дуэли" что называется "сбежал" с книжных прилавков. Нетрудно предсказать читательский успех его мистическому "Роману со странностями",

к публикации которого приступил журнал "Звезда". С такой счастливой литературной судьбой быть "Зданевичем" в наши дни? Столько времени и сил... - зачем? Напомню строчку из прозы Блока: "Искусство, как и жизнь, слабым не по плечу". Во всякие времена проявлялось редкостное искусство самой жизни: быть подвижником другой судьбы, другого святого сердца.

Оно не для слабых.

Осип СПАСОВ


[ предыдущая статья ] [ следующая статья ] [ содержание ] [ подшивка ] [ поиск ]
ъМДЕЙЯ ЖХРХПНБЮМХЪ